«Морская» Мякишева. Предварительная смута и первые ощущения. С отступлениями.
Евгений сурово вымолвил: «Давай сто рублей – получишь хорошую книгу».
Я отдал деньги безропотно. Как возразишь? Видали Мякишева живьем? В общем-то, зрелище жуткое. Неслабый облик у поэта! Куда там Голливуду с фильмами про
вампиров-маньяков. Как-то на память поневоле приходят строки: «Этот человек проживал в стране самых отвратительных громил и шарлатанов…» – с той оговоркой, что деятели из водолазовой службы к такому на стул присесть не осмелятся.

И деньги не пропали… за почтение – бонусом книга все-таки прилагалась. «Морская». Стихи. Круто.

Евгений еще добавил мрачно: «вот ты у нас в обозреватели подался, – обозревай», – и подписал экземпляр.
Обозреваю.
Книга плотная, славно изданная, как добрый лопатник купюрами, туго набита текстами. Не все, правда, тексты равновеликого достоинства, есть какие-то разменные бумажки, но некоторые явно драгоценны – будет потом их создателю, видимо, чем оплатить уголок вечности.
Тут о вечности речь. И читатель, причтен, внакладе не останется.

Снабжена книга кой-какими иллюстрациями и двумя предисловиями.

Система из двух предисловий сама по себе интересна.
Первое накатал – известный? – лингвист? – Плуцер-Сарно. Составитель Словаря русского мата – для этого гнусного словаря Евгений немало потрудился, изобретая матерные выражения, никогда дотоле не существовавшие в природе. Плуцер (по слухам – словарь этот редкость) разработки Мякишева постоянно там цитирует, – подтверждая, должно быть, свою лингвистическую изощренную состоятельность и разнообразя компетентную научность статей, живыми, якобы, примерами народного матерного ополчения. Кто кого тогда надул, Плуцер Мякишева или Мякишев Плуцера – загадка? Но в предисловии к «Морской» Плуцер явно обратно реванш берет.

– – – К слову. Евгений особо не стремился, но надул толпу своих биографов и летописцев своей творческой деятельности. Так вышло. Ему, чтоб создать в уме (и на пере) созерцателя некий свой чудовищно мифологизированный образ с уклоном в мир злодейства и чудовищности, никаких усилий прилагать не нужно. Летописцы, его только завидев, автоматически впадают в священный трепет, и несут упоительную мистическую чушь. В основном про «нож в кармане» и всяческую преданность делу тяжелого хулиганства, затяжного алкоголизма и черных лестниц с ковыляющей по ним черной рукой в плаще. Не мудрено. Вид Мякишева ужасающ. (Тексты его также, если что, именно способствуют трансформации прекрасного принца обратно туда, где он и прежде рыдал в образе монстра, заточен колдунами, пока его не освободили мечтатели,– и уже навечно безвылазно).
Среди поэтов Мякишеву мало кто соответствует. Евгений чисто органически – в своей гипертрофированной физиологичности слишком из ряда выбивается. Фотографии я не прилагаю но. Сравнить его не то что с поэтами, а даже и с крупными флибустьерами или деятелями других мужественных профессий не очень найдешься. Ван Хельсинг – вонючка. Джек Воробей – гусеница… Зато наш Евгений – это, да… вещь. Это Внешне. Внутренне он наверняка, как снег, до дьявола чист; какие-то гармонические метели в нем издревле заводят веселые прялки, – выталкивая наружу строки и куплеты песен. – Кое-что в довесок, так сказать для широты спектра, для объема, – например, сомнения, переживания, а также запасы авантюризма самой высокой и лучшей марки – внутри, в сердцевине, у Емъа тоже, конечно, имеются. Есть подозрения, что он связан с космосом. Но в целом обманываются охотники за биографиями – и рады труду самообмана. И пусть их.
– Тут кстати, уместно будет встремить пясть граней в образ поэта и горсть линий в обрез его харизмы. –
Видимо, крепко он, аллегорически, разумеется, когда-то с полки шлепнулся. Непонятно зачем полюбил поэзию, воспарил,.. и сердце запело, стал писать, продвинулся, не мог не писать, теперь кроме как укладываться в стих, мало что его, наверное, интересует.
Образован, но молчун. Умен. О своих мыслях распространяться не любит. Может блеснуть. Чаще производит впечатление человека, в котором что-то горит, и вот-вот взорвется, но почти никогда не взрывается. Там где ему не надо держать «осанку», где можно расслабиться в отсутствие наблюдателей, строго следящих за тем, чтоб он соответствовал своему литературному образу, Мякишев мил и обаятелен. Легко поддерживает самую заковыристую научную беседу и… права человека. Многим своим товарищам бескорыстно и по-царски помогал врастать в творчество и творчески вырастать. Полчища чужих рукописей исчиркал и перечеркнул зеленым маркером. Не его недоработка, хотя горе, что ученики и послушники в неисчислимом множестве оказались двоечниками, прогульщиками и лентяями…
– – –
Но вернемся к Плуцеру с его клятыми предисловиями. Речь в предисловии Плуцера-Сарно идет о, почему-то, Баркове, ныне почти забытом архаичном срамном поэте времен Очакова и покоренья Крыма, писавшем на потребу …не знаю кому на потребу… гарнизонным офицерам? Обманутым вкладчицам?
Статью свою о Баркове Плуцер кое-где разнообразит вкраплениями примеров из Мякишева – неряшливо и со скрипом Мякишева с Барковым сопоставляя – и в целом получается какая-то чудодейственная «ахинея», что, быть может, и является тем результатом, который Мякишев Плуцеру заказал вывести.
А может, и не является. Может, Мякишев ничего и не заказывал, уповая на Господа и на плуцеровскую респектабельность – се косвенно подтверждает и тот факт,
что во втором предисловии – его написал профессор Болдуман – Болдуман Плуцеру с какой-то поддельной бодростью возражает, комментирует плуцеровские заметы со странной учтивою горечью, вообще горит каким-то печальным оптимизмом, защищая светлый портрет поэта Мякишева от плуцеровских инсинуаций.

Все едино. Некая оппозиция, возникающая между двумя этими предисловиями, назначена, очевидно, погрузить возможного читателя в большое, до ступора, недоумение. А зачем так, я не знаю? Мало я о мире знаю. Может Мякишев хотел достичь такого эффекта, а может этот эффект сам получился из рассогласованности в действиях предисловщиков, недогляда небес… и удивил самого Мякишева?

Так, с предисловиями разобрались.

Теперь о стихах.
Метод Мякишева-поэта – брутальный манъеризм. Или «брутальный манъеризм». Я продолжаю настаивать на этом термине.
Поэт занят игрой в лирического героя – игра ролевая, в основном производства школы лицедейства и только изредка, участками, школы переживания.

Цель игры: ловчей настрополиться, чтоб соединять слова посредством ритма в текучие гадючьи свертки – и этими соединениями, в изготовлении коих поэт проявляет злодейское мастерство, оказать на возможного потребителя воздействие жалящее опаляющее.
– В том грандиозном смысле, в каком огромная, размером с корабль, чугунная болванка, плывя под куполом литейно-кузнечного цеха, может приземлиться и навсегда укусить зазевавшегося.

(…Я так однажды чуть не погорел с приятелем, в студенчестве, в одном из цехов Ижорского завода. Мирно пия рабочий терпкий квас и созерцая наступление раскаленного светопреставления, мы вяло, вполсловца, обменивались вербальной философией. Тепло было, юность, инерция. Хорошо один местный Христос к нам обратился с матерным воззванием, и мы успели юркнуть в потайной проход. Вот бы реальность бесилась и еще долго пускала пузыри, упрямо зачем-то продолжая обозначать след нашего в ней неприсутствия…).

Если же проще, то впечатление иногда складывается вместе удручающе отравляющее и воскресительно обнадеживающее – комическое и печальное одновременно.

Форма. Традиционные строгие размеры, в которые плотно упакованы вязкие жгуты ритмических предположений.

Суть. Некий люмпен-паук вещает из своей норы, опровергая святые устои и нравственные принципы, разработанные городским человечеством. Может ли паук выползти, и смертельно укусить – неизвестно. Широко применяется ненормативная лексика.
Временами паук мечтает, иногда о любви. Много у «паука» также всяких воспоминаний.
В аллегорическом приближении – вариант записок из подполья – черный квадрат – знак аварийного торможения – стоп-кран – приказ: прекратить движение и размышлять на распутье, куда же пойти – выбор, впрочем, нещедрый: везде, в общем-то, головы не сносить.

Словам тесно, мыслям просторно – но не всегда ясно, где слова ради мыслей, а где мысли выбивающиеся из слов – то есть надобно разбираться, трудиться.
Всяк ли способен, испытывать счастье, сопротивляясь армии пляшущих
человечков-монстров, средь коих часто попадаются и настоящие умодробительные гоблины – вопрос?

Времени поэт не выражает. Ответственности не несет. Ходит себе по небу, по небесам, одновременно крепко с небес упадая – ангелы с трудом его поддерживают, не выдерживают перегрузки. – Падать предпочитает в болото – чавкающие хлюпанья вязкой трясины, не раздаются только тогда, когда их отменяют гулко-хлесткие хлопки парашюта. – Это я скрыто цитирую, и открыто импровизирую.

Поэт обожает словечки биологические, сравнения из ботаники.
Норовит переуплотнить стих.
В одном из текстов почти подряд идут такие слова: туманным, заколдованным, тьмы, коряг, шатким, обманным, кутерьмы, опоенный до одури волглой глухой тишиной, не ищи, зачарованный.

В целом ощущение очень вязкой, и очень медленно, до непроворота мозгов, куда-то передвигающейся, быть может, кочующей (посредством лирической текучести, поверхностного семантического натяжения и звучного капельного притяжения) поэтической материи. В какие-то моменты возникает ощущение, что эта поэтическая материя тождественна попытке нарубить кровяную колбасу на толстые ломти.
То есть недостаток такой поэзии в некой разящей умышленности.

Недостаток, порою оборачивающийся достоинством некоторой живописной и даже сказочной искусственности. – Как если б Алладин, научно ссылаясь на всяческие косвенные постулаты из теории плотности сред, стал бы повсеместно пропагандировать, еретическую версию о том, что джинна из медной бутыли сподручней выковыривать погрузившись на дно океана, нежели уединившись в задней комнате багдадского трактира – в этом тоже есть какой-то красивый и таинственный смысл. Но, правда, не слишком ли он таинственен?

Следует отметить, что те стихи, которые написаны совместно с профессором Болдуманом, – а таковых есть, – те, будто тверды, не перетекают, сверкают даже хрустальными гранями, видимо, именно Болдуман понавставлял в них каких-то «скрепок» своего бредового, но очень смешного юмора. Болдуман – лингвистический юморист и фразеологический топ-менеджер их с Мякишевым поэтической гоп-стоп компании.

Подвывод. Хорошо бы поэту являться в те времена, когда поэзия востребована.

Вывод.
Всяк найдет себе в этой книжке шесток, чтоб с него, узнав способ как, улыбаться мировой гармонии.
И любители поэзии.
И любители изощренного изобретательного мата.
И любители анализировать механизм работы чужого продуктивного воображения.