В Театре Поэтов гастроли легенды.

1, В компании Антипенко я чувствую себя комфортно. Бодро. Я все время настороже. Я напряжен. Побывать у него в Театре Поэтов – это, значит, испытать стресс. Волшебный. Типа того, который испытывал Иванушка-дурачок всякий раз, как его окунали сначала в чан с кровью развратниц, а потом в молоко кормилиц. Он выходил обновленным. Я тоже. А главное какое счастье я испытываю, когда понимаю, что опять унес ноги, что я цел, что – жизнь! И-го-го!!!
(Скажу Вам страшное: Либуркин мне друг, но против Антипенко он, как конек-горбунок против птеродактиля. Либуркин может устроить возгласы. Заверещать. Затанцевать – запрыгать.
Но ясно, рвать горло противнику не будет. А с Антипенко ничего неясно.)

В общем-то, я счастлив, что Театр Поэтов существует. В его существовании я нахожу что-то важное. Иногда мне просто необходимо там побывать, иначе я тоскую. Как кровь сдать. Как…
Психика моя с годами приобрела черты литературности. Воображение и склонность к фантастическому восприятию действительности, к мифологизации мира, возобладали, я наделяю мир сказочными полномочиями. Я даже рад, что я в этом мире – персонаж.
Но и демиург – я творю мир, он отвечает мне тем же.
Мне необходимо побыть в обстановке жесткой достоевщины, чтобы подпитать вампирическое сознание живой реальностью. Я иду туда, где существует опасность, что некто, взбесившись, может попросту накинуться, и покусать. (Помните, как Кириллов кусает Верховенского за палец?)
Короче.
Весенним днем на исходе солнечно-заснеженного марта, в плаще без кровавого подбоя в крытую колоннаду Пушкинской девять, шаркающей кавалерийской походкой человека, идущего расстанным путем по договору о сдаче тела и души в сатанинские руки, вошел Я.

Я настраивал себя на худшее, готовясь увидеть два или три спектакля из жизни петербургских шизоидов и шутов. И как-то это меня вдохновляло.

Каково же было мое удивление, когда я узнал, что сегодня никаких спектаклей не будет. А будет выступать Глеб Горбовский, с которым Антипенко дружит.
Глеб Горбовский – человек-легенда. Вот и он, находясь в возрасте ясной тяжбы, интуитивно, видимо, понял, что место поэзии в Театре.
А действительно, ведь поэзия искусство – условность – инобытие человеческого духа, выраженное в знаках, в словах, волшебно соединенных посредством ритмов и рифм.
Конечно, на театре.
Неестественные голоса, скрипучие полы, порывистые движения, психозы, выдаваемые за
творческие муки.

2,
Я думал, что он уже не выступает. Я никогда его прежде не видел. Стихов его не читал.
Знал о нем только, что он когда-то показывал блестящий поэтический результат. На корпус опережая всех. Но потом по каким-то причинам сошел с дистанции.
И более на нее не вышел. А стоял как-то отчасти «воплощенной укоризною», отчасти
неким провожающим на обочине, махая рукой проходящим войскам. Прошел оркестр Бродского. Прошел Кушнер, бодрый спортсмен, со свистком, с разрисованным шашечками мячом, – капитан футбольной команды, набранной из призраков серебряного века. Бодро вприпрыжку пробежал, со старой футуристической скрипкой былинный Соснора.
Теперь вот другое поколение идет. А Горбовский все стоит там, где стоял.
Он пожилой уже человек.
Начал выступление с того, что сказал: сегодня я трезвый.
Стихи его просты весомы грубы зримы. Не нарочиты.
Первым он прочитал стихотворение 59 г. Там были такие слова: «ругался в бога, потому что бог – скряга и еврей… месяц голой попою трется о немытое стекло». – Чуть позже Горбовский выразил свое отношение: «я замечаю, что с годами я делался добрее – в юности же писал стихи хулиганские».
-----------------------------------------
Два три стиха и сразу ясность – достойная плотность материала, приметы реальности вплетены в нее как изумрудины. Комбинация сказуемых и существительных гармонична. Отношение к действительности без вкрадчивых и контрабандных филологических посредников. Он пишет о том, что видел, чувствовал, пережил. Ухватистость слога, предметы мелькают с достаточной частотой.
Уличный реализм.
Некий двойной стандарт, в том смысле, что на слух стихи проваливаются в омут сознания с мощным бульком, но при чтении с листа и по сегодняшним меркам покажутся, скорее всего, простоватыми.
Иной раз образы общей эксплуатации. – «В городе темно, но одно окно все-таки горит».
Ну, да, метафизическое дыхание поддерживается порою аппаратом вульгарного реализма.
Пульсация небесных бездн, которая должна бы биться в стихах как шальная молния, спокойна, порою обращается в «тонкую красную линию».
Вдохновение с прикусом.
Горбовский прочитал большую поэму о Пушкинской улице (сам долго жил в доме №2).
«Синь кальсонная скользит из-под штанов», дед пенсионер под подушкой хранит револьвер, чугунный идол как бы в колпаке, любовь-морковь, какая-то странная атмосфера свадьбы, будто из «Скверного анекдота» – с достоевщинкой.
---------------------------
На пятой минуте чтения Антипенко, решив, что пора ему уже как-то обозначить суть театра и его директора, ворвался в зал, и обратился к Горбовскому с какими-то конспирологическими вопросами: Говорят, Вас отговаривали от этого выступления?
Говорят, выходит ваше собрание сочинений? Сколько уже томов?

Антипенко задал тон вечера. Как только Горбовский мешкал в поисках стихотворения, на него градом сыпались вопросы. Больше всех усердствовал сам Антипенко.

Частил, строчил. Не давал окончить ответы. Действовал так, будто был одухотворенным пулеметом, а конкурентов прерывал и втаптывал, будучи, видимо не только одухотворенным пулеметом, но и мыслящим экскаватором. Впрочем, так и есть, Антипенко – дивный Франкенштейн.
– Все это с условием. Не будь таких как Антипенко мир замер бы в спячке. И был бы расплющен страшным давлением космоса, жадной прожорливости которого сейчас противостоит безумная пассионарность духовных маниаков.
Горбовский не смущался, но отвечал неохотно.
Один из его сборников советская власть рассыпала. Некий Зоил тиснул о нем статейку, где основным доказательством злокозненности был тезис: в Горбовском сидит рыжий демон».
Я спросил: какой рыжий, Бродский что ли? – Ну, Бродского тогда еще не было.
Антипенко крикнул: Чубайс, это о Чубайсе. В зале засмеялись.
………………….
– Я Ахматовой стихи носил. Она мне сказала, «а почему вы пишите про «ботинки» – это ведь иностранное слово, а вы славянофил, вам такие слова (ботфорты и пр.) употреблять нельзя. Что ж мне лапти вставлять, про ботинки не писать. Да Ахматова, конечно, ну у нее много хорошего… стихов куча… хороших…»
– А понравились ей ваши стихи?
– Вообще-то не очень, она как-то фыркнула, тем более что мне ей приходилось стихи кричать, она уже глухая была. Тогда все такое усложненное входило… а у меня стихи грубоватые. В авангардизм я ни кусочка души не вложил.
…………………………………….
Нижеследующему зал зааплодировал.
– В кремле как прежде сатана/ в газетах байки или басни/ какая страшная страна/ хотя и нет ее прекрасней.// Как черный снег вокруг Кремля/ витают господа удачи/ какая нищая земля/ хотя и нет ее богаче// Являли ад, сулили рай/ плевались за ее порогом/ как безнадежен этот край/ хотя и не оставлен богом.

– Что за странная страна/ не поймешь какая/ выпил – власть была одна/ закусил – другая

«С Ахматовой с Бродским сидели, как боги/ друг другу легко и светло улыбались/ хотя и сквозь слезы и что же в итоге:/ …стихи полетели как птицы на свалку»
……………………………………………………………………………………….
О Бродском: Певучий как дьячок жил возле церкви трезвый сплошь…

– А вообще-то по науке я не шизик, а урод
– Писать, а не бубнить. Без юмора стихов не мыслю.
……………………………………………………………………………………………..
Вдруг раздался вопль. Кричал Антипенко.
– «Надо закрыть окно!!!» Горбовский вздрогнул, наверное, подумав, что это ему Антипенко приказывает закрыть окно. Но Антипенко приказывал кому-то другому.
-----------------------
Позже в Нямбурге Антипенко с пеной у рта доказывал мне, что «на сегодня он полностью устранился и предоставил событиям течь своим чередом, без руководства». – Ну, знаешь, – процедил я, – если ты это называешь: устранился, – то, что ж было бы, если б ты не устранился. Ты монстр, но кто знает, может древние не так уж ошибались, и ты один из тех, кто незримо держит свод, по которому перебирая ножками бегают бородатые одухотворенные карлики с рукописями.
---------------------
Горбовский устал. Пора было завершать.
Но Антипенко-то помнит что мы в театре. Он вдруг подскочил к парню (соломенные волосы, красная алая рубаха), сидевшему в первом ряду на крайнем стуле. И сказал: ты связан с прессой? (Причем интонация была скорее утвердительная нежели вопросительная) Парень впал в замешательство, он не ожидал атаки, возможно, его связь с прессой не простиралась до того, чтоб когда-нибудь столкнуться на почве этой связи с монстром режиссуры.
– Ну, я…
– Так! – Встань!
Парень встал. Антипенко схватил стул. С громким стуком водрузил его на сцену, и возопил.
– Ты будешь корреспондент, иди, бери у Горбовского интервью. – А мы посмотрим.

Но Горбовский интервью давать не захотел. Прекрасный этюд сорвался. В принципе жаль.

3,
И на этом моя повесть не завершается.

a) Молодой человек в пурпурной рубахе спросил меня утвердительно: А Вы Дромос – пролетарский поэт!? (Что делать? Тревожно.)
b) Коля Бизин очень на высоких драчливых тонах заявил мне, что у меня растут рожки и хвост. (Будет изгонять? Тревожно.)
c) Владимир Антипенко, вперив в меня взор кровавых алчных глаз, долго рассказывал, что о ту пору, когда в темно-синем лесу зацветут молодые дубки, он пойдет в такой лесок, срежет такой дубок, вернется в город с дубиной, и этой дубиной с большим воодушевлением поколотит одного человека. (Имени человека он не назвал. Зашифровал мычанием. Ой, тревожно мне.)